Monthly Archives: February 2016

Фиктринг, Виктринг (Viktring), лагерь беженцев и DEF, описание

лагерь DEF (РК), беженский
Лагерь для русских и славян.
Расположение: перед Клагенфуртом
Первичная стоянка после разоружения Русского Корпуса до перевода в лагерь Кляйн Сант Файт.

1й полк РОК в этом лагере был казачьим имени генерала Зборовского

описание лагеря по воспоминаниям полковника Рогожина ( «Последние дни корпуса. Гл.2. «Борьба за Клагенфуртское направление».  Рукопись, ЦИИБД, Опубликовано  «Русский корпус на Балканах 1941-1945 гг. Москва, «Вече», 2008 г. стр. 342-394)
«поле несколько кв. км., десятки тысяч сдавшихся войск. 4-й и 5-й полк в 1 км. от начала поля, на возвышенности. Рогожин  расположился под деревьями
Подошедший 1 полк -остановился возле штаба Корпуса
Штаб фон Зеелера в бараках организации «Тодт», связь обеспечивается мотоциклистами
Хорошо видны словенские домобранцы и сербские добровольческие полки — над ними национальные флаги.
12 мая 1945 г., вечер. Разбиты палатки нового бивака (Виктринг)
Радиостанция, пишущие машинки. Начало издания  «Наших Вестей».
Распорядок. Издание Приказа N61 по «Русскому корпусу»
6.30-7.00 — зарядка?  обнаженные до пояса
20.00 построение на «Заря». Тысячи голосов пели молитву.
Немцы сидели на солнцепеке подавленные.
Русские вспомнили Галлиполи.
13 мая, после полудня. 1-й полк устроил импровизированный спектакль, концерт.
приказ N63
на 3-й день — пропаганда между молодыми солдатами, уроженцами Буковины и Бессарабии,
на 4-й день (15 мая) большой массой 700 ушли в румынский лагерь (вернулись полностью обратно 20 мая…)
15 мая, живописная поляна в районе Корпуса, соборование. Полки построились покоем.
15 мая, вечер.
16 мая уходят все немцы, Рогожин остается главным в лагере.  Русские, сербы и словенцы,
лошади немцев и обозы переданы РК
 16 мая новый корпусной  интендант  -полк. Мамонтов
 
17 мая — приказ двигаться 18 мая в район Мосбург для присоединения к корпусной группе фон Зеелера
18 мая — убытие русских частей в направлении района Мосбург.
18 мая 7.00 утро,
полевой штаб (Рогожина) на 3 автомобилях, проселочными в объезд Клагенфурта, доехали до г. Мосбурга, следуя за грузовиком с анг. солдатами.
От Мосбурга повернули на с.Тигринг
 
ЛАГЕРЬ (русская часть)
Полки Русского корпуса:1-й, 4-й и 5-й,
база (тыл)  — 500 чел., полка  «Варяг», на левом фланге, возле села Виктринг
с ними же конный эскадрон вспомогательной военной полиции из русских.
 
Немцы в лагере:
фон Зеелер
офицеры связи оберст фон Гельднер и майор Эммер, глава оберст Шредер
пом. Шредера- оберст-лейтенант граф де Мулен, б. руководитель спец. курсов
майор Эммер, нач отделения IA (фактически нач. корпуса)
убыли 16 мая»

Горнолыжные курорты Австрии – Лиенц, фото

индивидуальные экскурсионные туры в Лиенц, личный опыт путешествий

из записной книжки  М.Б.

Лиенц входит в список городов, очень популярных для летнего и зимнего отдыха в горах. Вот для любителей зимнего отдыха в горах и катания на лыжах. Самые известные горнолыжные станции г.Лиенц – это Цеттерфельд (Zettersfeld) и Хохштайн (Hochtein) 

Горнолыжные курорты Австрии, г. Лиенц – зимой

Горнолыжные курорты Австрии – Лиенц

Горнолыжные курорты Австрии – Лиенц

Горнолыжные курорты Австрии, город Лиенц – летом

Летом походы в горы очень привлекательны. Есть несколько рекомендованных трасс для пеших походов, некоторые из которых были пишущим эти строки “протоптаны” и изучены.

Перед походом в горы решил сделать несколько снимков с великолепными видами из окна отеля. Проживая в разных отелях Лиенца я смог сделать целую серию различных видов окрестностей. И так.

Отель “Золотая рыбка”. Классика. Каждый, кто приезжает в Лиенц с паломническими целями или с экскурсионным историческим туром, должен хоть раз пожить в этом знаменитом отеле, бывшем Штабе Казачьего Стана

Небольшая серия фотографий с видами на горы из окна отеля “Золотая рыбка”

Горнолыжные курорты Австрии – Лиенц, в мае

Горнолыжные курорты Австрии – Лиенц, в мае

Вид из окна отеля на юго-восток, виден приток Дравы. В мае погода великолепная, но иногда может быть и дождь (редко).

 

Альпы горы курорты

Альпы долина Дравы

Еще один вид на горы в том же направлении (на долину реки Дравы и в строну Обердраубурга – Шпиталя – Клагенфурта). Обратите внимание, в мае месяце в горах есть снег.

Альпы горы курорты

Альпы. Небольшие горы для пеших прогулок летом

Вид из отеля на северо-восток. На северной стороне долины Дравы горы пологие и не высокие. Есть несколько трасс, по которым можно на автомобиле поехать на экскурсию к местным жителям. Пешие трассы для самостоятельных прогулок проходят главным образом на северо-запад и юго-запад

Альпы горы курорты

Вид вершины горы. Облачно, в этот день прошел позже краткосрочный дождь.

gorno5

Лиенц

Вид на горы с другой стороны. Здесь есть несколько пешеходных маршрутов (летних) и прогулочных трасс на лыжах (зимой)

продолжение фото-отчета следует…

Горнолыжные курорты Франции – горнолыжные курорты России (Сочи) – горнолыжные курорты Австрии (Лиенц)

Сравнение курортов лучше осуществлять по нескольким позициям:

  • развитая инфраструктура, горнолыжные станции
  • эстетика (ну насколько красивые горы)
  • визовая поддержка и дорога (удаленность)
  • цены, стоимость проживания (отелей), аренды инвентаря, скипасс
  • культурная программа, экскурсии, история

Горнолыжные курорты Франции (Альпы). Виза – Шанген. Франция выдает визы беспрепятственно и легко. Добираться- перелет в аэропорт Гренобль, Лион, Шамбери, Женева. Далее трансфер до курорта (подробнее и цены см. здесь…) Горы очень красивые. Цены – большой разброс между умеренными и дорогими. Экскурсии по Франции – далековато от курортов, но возможны. Плюс – развитая инфраструктура, минус- по экскурсиям (историческим)

Горнолыжные курорты России (Сочи). Виза- не требуется. Авиабилет на самолет на 2-3 тысячи рублей (эконом-класс) меньше чартера во Францию или Вену. Фактически единственное приличное место- это “Роза Хутор” (три яруса). Расширение только планируется. Цены, к сожалению, кусаются. Летом – особо делать нечего, лучше жить в самом Сочи (море, пляж). Подробнее…

Горнолыжные курорты Австрии (Лиенц) . Виза – Шанген.  Посольство Австрии делает все, чтобы тормозить получение виз (требуют тщательно все подтверждения, кучу бумаг и много сложностей для самостоятельного получения визы) Лучше у туроператора заказывать индивидуальный тур (Лиенц- не групповое направление) . Зимой – демократические цены на отели и на услуги лыжного оборудования. Главное преимущество Лиенца для русских – историческое место, связанное с казачеством и Второй Мировой войной.Подробнее про Лиенц как горнолыжный курорт…

По опросам местных жителей, в Лиенц зимой приезжают туристы не только из Австрии, но и очень много из Германии, меньше- из других стран.

Курорты Австрии – Вёртское озеро

Личный опыт путешествий, индивидуальные военно-исторические экскурсионные туры из Москвы по местам русской истории…

Поезд из Вены в Лиенц проходит рядом с озером Вёртер-Зе, ну по нашему “Вёртское озеро”.

Курорты Австрии – Вёртское озеро

Курорты Австрии – Вёртское озеро

Вёртер-Зе (Вёртское озеро, немец. Wörthersee, словен. Vrbsko jezero) — озеро на юге Австрии, в Каринтии (крупнейшее по площади озеро федеральной земли), близ границы со Словенией. Расположено на высоте 439 м, имеет вытянутые в широтном направлении очертания; длина его составляет 16,5 км, максимальная ширина — 2 км, площадь — 19,39 км.

Принадлежит к бассейну Дуная (сток из озера обеспечивает река Гланфурт), в озеро впадают реки Рейфницбах, Пиркербах.

В зимнее время берега Вёртер-Зе часто покрываются снегом, а примерно раз в 10 лет озеро полностью замерзает, привлекая любителей катания на коньках.

Вёртер-Зе — популярный курорт Австрии. Когда то, до середины XIX века здесь жили лишь небогатые крестьяне, но после постройки Южно-Австрийской железной дороги в 1864 году озеро быстро превратилось в престижное место отдыха для венской аристократии. В середине XIX столетия, на озере стало развиваться судоходство, сначала служившее для перевозки пассажиров, а с течением времени всё в большей степени для развлечения туристов.

Курорты Австрии – Вёртское озеро

Курорты Австрии – Вёртское озеро

Сейчас северное побережье озера густо застроено, южное урбанизировано в меньше степени. Близ восточного побережья озера лежит город Клагенфурт — столица Каринтии, также на берегу Вёртер-Зе расположены населённые пункты Фельден-ам-Вёртер-Зе, Крумпендорф-ам-Вёртер-Зе, Пёрчах-ам-Вёртер-Зе.

На берегу озера расположены отели, где проживают туристы со всего мира.

Вёртер-Зе – это всесезонный курорт Австрии, где можно отдыхать и в компании друзей и с семьей, отели тоже разного класса.

Железная дорога проходит по самому берегу озера, из окна видны дома и отели.

  • Дорога из Вены в Лиенц, главная страница…

Австрия, горы на границе со Словенией

Личный опыт путешествий, индивидуальные экскурсионные туры из Москвы по историческим местам Австрии…

Когда поезд из Вены в Лиенц проходит  Клагенфурт и Вёртское озеро,  то открывается замечательный вид на горы. Исторически сложилось, что по этим горам проходила граница Австрии. Сейчас это- граница со Словенией, но… Словения – страна Шангена, поэтому “границей” теперь можно называть скорее историческую область, а не то, как это выглядело во время “холодной войны” и “социалистического лагеря”. Длинный туннель под горами, Лойбльпасс (Loiblpass) связывает Австрию и Словению. По этому же пути Русский Корпус в 1945 году отступал от приближающейся Красной Армии. В этом же районе происходило разоружение Русского Корпуса войскам “союзников” и здесь же была первичная стоянка в районе Фиктринг.

Австрия. Горы на границе со Словенией

Австрия. Горы на границе со Словенией

Вид гор издали… Линия Голица-Хохштуль-Бегунчица. За горами- Словения.

Австрия. Горы на границе со Словенией

Австрия. Горы на границе со Словенией

Еще одно фото гор на границе со Словенией.

Вершины гор крупнее…

Австрия. Горы

Австрия. Горы

  • Дорога из Вены в Лиенц, главная страница…
  • Лойбльпасс (Loiblpass)  граница со Словенией, памятные места Русского Корпуса

Трагедия Лиенца. Шпиталь. Запись со слов бывшего офицера Красной Армии

(описание пребывания в Шпиттале*) 

«Вместе с генералом П. Н. Красновым и другими офицерами кубанец Ю. Т. Гаркуша был вывезен англичанами из Лиенца 28 мая 1945 года. Когда они прибыли в Шпиталь, то офицеры штаба, к которому принадлежал и он, были помещены в одном бараке. В отдельной комнате был помещен генерал П. Н. Краснов, около которого держались другие Красновы: его дальний родственник генерал Семен Николаевич Краснов, Генерального штаба офицер Николай Николаевич Краснов, только незадолго до этого прибывший в Казачий Стан в Италии, и сын последнего, тоже Николай Николаевич, — молодой офицер.

 Уже вечером английский комендант объявил Доманову, что завтра все будут выданы большевикам. Это произвело потрясающее впечатление. Доманов совершенно растерялся. Офицеры начали сбрасывать офицерские отличия, черкески, куртки, выбрасывали документы и другие бумаги. Не обошлось без ссор и споров. Некоторые старые эмигранты стали писать группами прошения об освобождении, указывая на то, что никогда не были советскими подданными. Это возмутило бывших подсоветских: «когда надо было, то вместе, а теперь отделяетесь». Конечно, никто этих прошений не принимал.

Предполагалось свидание П. Н. Краснова с английскими представителями. Для этого вынесли его стул и поставили около проволоки ограды. Но никто для переговоров с ним не пришел, а какой-то английский солдат перевернул стул ударом ноги.

Тарусский повесился. Пытался повеситься Михайлов, но его вынули из петли.

Англичане приказали быть готовыми к погрузке завтра в четыре часа утра.

Ночью никто не спал. Г(аркуша) думал о том, как бы спастись. Об этом он пытался с некоторыми говорить, но большинство боялось и думать о побеге. Но он твердо решил бежать.

На следующее утро, 29 мая, в четыре часа утра подъема не было. К 6 часам все вышли на плац, где двое батюшек, бывших здесь же, среди вывозимых, начали служить молебен. В это время прибыли машины, и английские солдаты приказали офицерам садиться в них. Офицеры оказали пассивное сопротивление, взявшись за руки. Но их разбивали палками.

Схватив первого офицера, они бросили его в грузовик. Тот спрыгнул обратно. Тогда его били палками по голове и вторично вбросили в машину. Он выпрыгнул вторично. Его вновь сильно побили и вбросили в грузовик. По-видимому, обессиливший, он больше не сопротивлялся, а только с невыразимой грустью в глазах смотрел на происходящее.

Случай с этим офицером изменил общее настроение. На всех напала какая-то апатия, и они начали грузиться без сопротивления. На каждую машину сажали по 30 человек. Некоторые просили английских солдат дать закурить.

Тогда появился какой-то английский солдат с несколькими коробками папирос и предложил папиросу за часы, независимо от их ценности. В его сумку полился поток часов, среди которых было много ценных золотых. За каждые из них он давал по одной папиросе. Его большая сумка быстро наполнилась часами. Около восьми часов утра погрузка была закончена и машины ушли.

О генерале П. Н. Краснове Г. рассказал, что на молебен на площадь он не вышел, а остался, сидя на стуле, у окна комнаты, которое выходило на площадь. Когда его увидали английские солдаты, то они бросились к окну, чтобы его вытянуть оттуда. Тогда казаки бросились на них, отогнали и сами, взяв бережно П. Н. Краснова на руки, вынесли его через окно в самую гущу казаков.

Далее Г. рассказал, как спасся он сам. О своем желании избежать выдачи он сообщил полковнику Б., который в последнюю войну играл печальную роль, пытаясь занять среди Кубанского казачества руководящее положение.

Полковник Б. радостно откликнулся на его предложение. Г. предложил спрятать его в шкаф, валявшийся перевернутым на полу барака. Тот согласился, а через некоторое время пришел очень взволнованный и сказал, что он поделился своим планом с неким полковником Н. и тот, опередив его, влез в шкаф, откуда его вытащить было невозможно.

Тогда Г. предложил Б. спрятаться под кучу одежды, бумаг и всякого другого хлама, выброшенного офицерами в углу одной из комнат барака. Когда все вышли на молебен, он положил его и забросал хламом. После этого стал искать укрытие для себя. Чердака в этом бараке не было, но он заметил, что в одном месте потолка отстает фанера. Взобравшись туда, он попробовал влезть в отверстие, но это удалось ему только наполовину, как он услышал, что в барак вошли английские солдаты. Резким движением он прорвался вперед и оказался в небольшом пространстве под самой крышей, вроде небольшого чердака.

Солдаты с шумом и хохотом прошли по бараку. Проделав в крыше небольшое отверстие, Г. наблюдал всю картину насилия над вывозимыми и обдумывал план бегства. Проволока вокруг лагеря была в три вертикальных ряда, оплетенная, как бы сеткою с большими квадратами. Он наметил наиболее подходящее место против своего барака. Но, пока офицеров не вывезли из лагеря, нечего было и думать о бегстве. На вышках стояли автоматчики, за проволокой густая цепь пулеметчиков. Некоторые пулеметы были направлены на лагерь в полной готовности открыть огонь. У ворот стоял танк.

Но, как только увезли офицеров, англичане остались только на вышках. Г. спустился вниз и сказал Б., что надо бежать, но тот на него зашикал и сказал, что до наступления ночи никуда не выйдет. Вновь забравшись наверх, Г. наблюдал, как подошли к воротам два автомобиля с офицерами. Это были дополнительно вывезенные из Лиенца.

Английский солдат, стоявший на ближайшей вышке, обратил все свое внимание на них, и этим решил воспользоваться Г. Быстро выскочив из барака, он подлез под проволоку и прошел два ряда благополучно, конечно, сильно поцарапавшись, но в третьем ряду клетки оказались мелкими. На его счастье ему удалось раздвинуть одну из них, и он выбрался за ограду, в немецкий огород. Здесь он добрался до жилого дома. Увидев его окровавленным, немцы испугались, дали умыться, переодеться, и он ушел в лес. Пока он был в огороде, то видел, как и Н. прошел его путем.

Через несколько дней он встретил и Б., который рассказал, что под хламом его обнаружили английские солдаты. Они направили на него 6 автоматов и приказали поднять руки. Тогда он показал глазами одному из них на золотые часы, бывшие на его руке. Это его спасло. Солдаты опустили автоматы и дальше пошло легче.

Г. сказал также, что он видел в огороде черкеса полковника Кучука Улагая, который также был в Шпитале. Как ему удалось освободиться, он не знает. Г. рассказал, что в Шпитале английский майор обратился к генералу Султан Келеч Гирею и сказал, что назначает его старшим над горцами и ответственным за их поведение. На это Султан гордо ответил, что когда он был на свободе, то был горским диктатором, теперь он такой же пленник, как и все они. Его оставили в покое.

Затем Г. сказал, что, когда днем 28 мая колонна грузовиков входила в лагерь Шпиталь, то у ворот он видел в руках одного английского солдата хороший кинжал и шашку. Он предполагает, что это было оружие Шкуро. По его данным, когда 29 мая офицеров вывозили из лагеря, то Шкуро еще оставался там. Он помещался не в бараке, а в каменном здании.

На вопрос, знает ли он, спасся ли кто из Шпиталя, Г. ответил, что знает одного. Этот офицер бежал с пути. Как было выше сказано, в каждый грузовик сажали по 30 человек. В каждом из них на крыше кабинки лежал автоматчик, смотрящий на впереди идущую машину. Около каждой из них ехал мотоциклист с укрепленным пулеметом, а через каждые пять машин шла танкетка. Уйти было крайне трудно. Но — смелым Бог владеет:

Грузовик, на котором следовал этот офицер, закапризничал и был выведен в сторону, где и остановился. После осмотра он вновь включился в колонну, но уже ближе к хвосту. Потом он еще несколько раз портился и в конце концов оказался последним. Когда он остановился еще раз, впереди идущие машины ушли далеко. При нем остался один мотоциклист, который через некоторое время что-то сказал шоферу и уехал догонять колонну.

У этого офицера созрел план бегства. Машина остановилась, не доезжая десяток-другой шагов перед небольшим возвышением (перед его перегибом). Он решил, что как только она двинется, то, перевалив через этот перегиб, тот скроется за ним, и если в начале движения он спрыгнет, то солдат на кабинке его не заметит. Он поделился своими планами с несколькими офицерами, но те решительно запротестовали и не хотели его пускать, опасаясь, когда потом подсчитают и не досчитаются одного, то всем им беда будет.

Но все же, он привел свой план в исполнение: как только машина двинулась, он вывалился на дорогу из кузова ее и, незамеченный, скрылся в кустах.»

 В. Г. Науменко

 * Во всех мемуарах используется название Шпиталь, на современных географических картах используется название города – Шпитталь

Выдача казаков в Лиенце. Безкаравайный Н., Юденбург, Грац

«В руках у большевиков. Страдания современных страстотерпцев

Утром 28 мая подошли к нам английские солдаты и танки. Подошли переводчики и начали торопить собираться. На мой вопрос, зачем пришли танки, мне ответили:
— Охранять вас от СС-партизан.
— Напрасно! — сказал я. — Если и есть немецкие партизаны, то они на нас не нападут.
— Не знаю, — ответил переводчик, — так приказано.
Полк стал вытягиваться в колонну по дороге. Я с командиром полка рассаживал людей, не имеющих подвод. В восемь с половиною часов колонна тронулась. Я ехал с остатком моей роты в хвосте, а за нами следовали танки. В 10 часов мы въехали в поселок с огромной лесопилкой. Много любопытных жителей выходило из своих домов смотреть на нас. Выносили воду и давали казакам кое-что из съестного. За поселком стоял лагерем венгерский корпус.
Я удивился и спросил встречного венгерского офицера:
— Вы разве не едете в Италию? (Англичане при выезде из места стоянки сказали, что нас перевозят в Италию).
— Нет! Мы вернемся в Венгрию, — ответил венгр.
— Но ведь там советская армия.
— Они скоро должны уйти и мы тогда вернемся.
Здесь казаки разложили костры и сжигали свои документы и бумаги. Англичане выменивали хорошие «кубанки» за сигареты. Другие скакали на казачьих конях.
Я собрал своих людей, расположил их, а после пошел искать временно командующего полком. Это был хорунжий высокого роста и его всегда можно было найти одним взглядом, но теперь, как я ни рассматривал, не видел его. Пройдя вперед, я увидел бесформенного человека и по одежде узнал хорунжего. Он сидел на своих вещах, опустив голову ниже колен, кубанки на голове не было и седина густо бороздила его голову. Я подошел, окликнул его. Он поднял свое искривленное от страдания лицо и взглянул на меня. Я начал его утешать:
— Что ты, что случилось? — сказал я. Он заплакал.
— Понимаешь, в 1919 году, когда вы ушли из Новороссийска, я остался больным тифом. Сколько меня мучили, сколько гоняли! Смотри на меня, на мои руки — это следы ГПУ. Кое-как я избавился. А теперь меня ожидает еще более ужасное.
Успокоив кое-как хорунжего, я в подавленном настроении пошел к своей группе, где меня также засыпали разными вопросами и предположениями.
В это время английский конвой беспрерывно отводил людей по сотням куда-то и возвращался за следующими. Подошла и моя очередь. Пошел мелкий дождь. Перевели нас в один двор, огороженный проволокой. Вдали виднелся сарай, куда вошли предыдущие. Мы ждали очереди. У ворот стояли два казака, урядника. Я подошел и спросил:
— А что вы тут делаете?
— Нас прислали сюда помогать, но мы ничего не делаем, а смотрим как отправляют людей.
— Куда? — спросил я.
— Да куда же — Советам.
— Неужели Советам?
— Ребята плачут. Да не знаем, а так думаем.
Окликнули меня, и я повел людей, неся список людей и имущества. Навстречу мне вышел переводчик и английский офицер.
— Что это у Вас?
— Список людей.
Офицер взял его и начал рассматривать. Мои люди вошли в сарай. Просмотрев список, офицер вернул его мне, и я вошел в сарай. Там был полумрак, пыль стояла столбом. Здесь англичане делали тщательный обыск, отбирая ножи, бритвы, вилки — все то, чем мы могли покончить свою жизнь. После этого, по узкой тропинке, огороженной проволокой, провели нас в загороженное тремя рядами проволоки место, окруженное танками и пулеметами.
Очутившись в этой ловушке, я начал кричать и звать переводчика. Пришел переводчик-еврей.
— Что Вам угодно?
— Проведи меня к вашему офицеру.
— Зачем Вам?
— Мне нужно с ним говорить. Я не подлежу репатриации, я старый эмигрант. Переводчик пожал плечами и сказал:
— Мы политикой не занимаемся, — и ушел.
Я не переставал кричать. Пришел другой переводчик.
— Что Вы желаете?
— Я хочу говорить с вашим офицером.
— Его нет, он ушел, а что?
— Я и эти люди старые эмигранты, а это шесть человек черногорцы. Он меня перебил:
— Так что, вы не желаете ехать в Италию? Думаю: «Лжешь, каналья!»
— Я хочу говорить с офицером!
— Прекрасно, но его здесь нет. Расположитесь здесь группою отдельно, а завтра утром офицер будет здесь.
Чувствовалось мне неладное. Я надел чистую рубашку и стал готовиться к смерти. Обидно было, что попал, как кур в ощип.
Окликнули польскоподданных и вывели. Темнело: на нас навели два прожектора. Стало видно, как днем. Казаки отрывали лампасы, рвали кубанки, платками завязывали головы.
Не спалось. Мысленно перебирал в памяти все пережитое. А что теперь будет с детьми? Они еще малы, нуждаются в помощи. Это меня мучило. В таких размышлениях застал меня рассвет. Я очнулся. Людей куда-то поодиночке выводили. Мы сидели и ждали. Подошли к нам солдаты с автоматами и заставили идти в узкий проход. Вышли на дорогу. Там стояли около трехсот грузовиков. Рассадили нас в машины по тридцать человек. В машинах были приготовлены немецкие сухари по коробке на человека и мясные консервы — коробка на шесть человек и бланк, который приказали заполнить: чин, имя, отчество, фамилия, какой части.
— Это вам понадобится при погрузке на пароходы в Италию, — объясняли нам. Против нас сидел солдат с автоматом. Хорошо еще не рассвело, и колонна тронулась. Итак, 28 мая, ранним утром, нас посадили в грузовики и повезли в неизвестном направлении. Я спросил английского автоматчика:
— Куда нас везут? Тот пожал плечами:
— Не знаю.
Мы почувствовали неладное и боялись произнести это страшное слово. Проехали через местечко, в котором был указатель дороги на Грац, и свернули налево. Слава Богу! В Граце большевики. Но куда же нас везут? Едем в Юденбург. А кто там?
Проехали местечко и все стало ясно: дорога была засыпана погонами, орденами, письмами, фотографиями и прочими вещами… Предыдущие уничтожали и выбрасывали все, что было опасно иметь при себе. Боль сдавила горло. Не защищаясь, нам надо идти на убой. Я опять спросил автоматчика, куда нас везут. Тот же ответ.
По обе стороны дороги стояла цепь солдат, пулеметы, на двести-шесть-сот метров танки. Сопротивление было немыслимо. В машинах была мертвая тишина. Бледные лица с расширенными и опечаленными глазами ждали чего-то страшного от людей, подобных себе и одного и того же племени.
В городе Юденбурге были сгущены цепи солдат. На повороте стоял танк. Мы быстро въехали на мост и стали. Я взглянул и сердце сжалось. Дрожь прошла по телу. По обе стороны стояли советские автоматчики. Грузовики стояли в два ряда. Появились советские офицеры со словами:
— Довоевались!
Я сел, а один казак ответил:
— Воевали, да мало.
— Вишь, какой герой! Небось, немало убил нашего брата!
— Да! Всем досталось, кто попадал! Я дернул казака:
— Молчи. Зачем озлоблять? — шепнул я.
— А Вы что? Милости ожидаете от этих гадов? Все равно всех расстреляют.
— Да я знаю, но чтобы не мучили.
— Теперь уже все равно! — ответил казак.
Впереди шла разгрузка. Я посмотрел на англичанина и показал рукой на горло. Англичанин замахал руками: «Не бойтесь!»
В это время я увидел, как слезших с автомобиля казаков, ругаясь, красноармейцы били палками. Я кивнул англичанину: «Смотри!»
Подошла наша очередь. Англичанин спрыгнул, отстранил красноармейцев, и мы сошли спокойно. Погнали нас к стене завода. Красноармейцы стояли полукругом. Мы сбились в кучу. В мыслях молниеносно летели картины прошлого: семья, дети… Сейчас поставят пулеметы — и конец.
Из тысячи уст казаков раздался ропот возмущения против тех, кто нас выдал. Ни утешения, ни угрозы НКВД не помогали.
Но вот пришел какой-то советский военный и захлопал в ладоши. Все стихло.
— Сейчас будут выкрикивать буквы, и чьи фамилии начинаются с этой буквы, выходи, — приказал он.
Крикнули буквы С и Т. Я был поглощен своими мыслями и не ожидал пощады.
Поглощенный мыслями я не слышал как крикнули букву Б. Бастрич меня толкнул: «Пойдем! Наша буква!» Мы пошли. Нас повели в какое-то помещение, крытое стеклом. Масса столиков и на них указаны буквы. Буква “Б” была на первом столике, другие столики шли вправо, вглубь; влево было несколько дверей и проход к выходу, куда выходили зарегистрированные.
Я стал в очередь к столику “Б” и начал рассматривать это помещение. Вдруг слышу шопот: «Генерал Краснов!..» Все обернули взгляды влево, и я повернулся и в открытую дверь увидел генерала, сидевшего на стуле и с кем-то разговаривающего, но с кем, не видел. Дверь закрылась. На душе стало спокойнее. Меня уже не мучила надежда на справедливость и свободу. Раз предан генерал Краснов, то какие надежды и претензии могу иметь я — эмигрант никому не известный?..
Подошла моя очередь:
— Фамилия, имя, отчество, где родились и в каком году? Где проживали до 1939 года?
Я назвал город на Балканах. Он прекратил писать и посмотрел на меня:
— Так Вы эмигрант? Вы не подлежите репатриации. Товарищ Сталин не претендовал на старых эмигрантов. Почему Вы здесь?
— Меня передали обманом. Я никогда не был советским гражданином. Я болгарский подданный, — пришлось лгать, вспыхнула искра на спасение, но после следующих слов, она угасла.
— Вы не подлежали репатриации, но раз попали сюда, отсюда уж не вырветесь. Я сам был на работе в Германии, а теперь против своего желания возвращаюсь.
Окончилась моя регистрация. Я повернулся, чтобы идти к выходу. Смотрю, в сопровождении советского офицера идет генерал Шкуро. Я по привычке хотел было откозырять, но опомнился и продолжал идти к выходу. Вышел во двор. Опять столы. Но здесь уже происходит любимое занятие всех представителей Советского Союза — «обыск», или грабеж. Людей раздевали догола. Смотрели, не спрятал ли чего-нибудь внутрь себя, отбирали все острое, не исключая ценностей и хороших вещей. Я подошел к столу. Подбежал сухощавый энкавэдист:
— Вы офицер? — спросил он. — Нет.
— Не может быть!
— Я же говорю Вам, что нет.
— Не верится. Деньги есть? — Да.
— Давайте все, кроме советских.
— Советских у меня нет.
Вынул бумажник и даю его ему. Он не взял, а сказал:
— Выньте и положите в корзину.
Он держал ее полную всякой валютой. Я вынул деньги, опустил их в корзину, закрыл бумажник и смотрю на энкавэдиста. Бумажник новый, шевровый, красивый. Не отберет ли? Он спросил:
— Все? — Да.
— Положите бумажник к себе в карман. Я улыбнулся и сказал:
— Спасибо!
Подошел к столу, где был другой представитель НКВД, развязал вещи и подал ему. Сверх моего ожидания, со мной было обращение иное, чем с другими. Энкавэдист отодвинул обратно вещи и сказал:
— Есть ли у Вас ножи, бритвы? Дайте.
Я вынул бритву, перочинный нож и подал ему. Он довольно любезно сказал мне:
— Выньте только лезвие и бросьте на стол, а бритву оставьте себе. Она Вам пригодится.
Я вынул нож и, взяв бритву, поблагодарил его, затем расстегнул шинель и поднял руки для обыска. В кармане были ножницы для ногтей, без которых я не мог обойтись и думал, если найдет, то попрошу, чтобы он их мне оставил. Он посмотрел на меня и сказал:
— Идите. Ваш обыск закончен.
Я взял свои нетронутые вещи, где было еще много фотографий и видов городов Вены, Нюрнберга, Байройта, где я лежал в лазарете и пошел через указанную мне дверь в разрушенный завод.
Внутри пыль стояла столбом. Люди укладывали вещи и одевались после обыска. Я прошел к противоположной двери, где стоял часовой и расположился здесь, собрав всех эмигрантов: Аболина, Иванова, Григорьева, Лакеева, Шишкина, Березова и еще одного капитана 3-го полка, фамилию его не помню, Бастрича с двумя братьями, Мирко Петровича с сыном, раненого Бражо. Завели разговоры, как кого обыскивали. Оказалось, что только я один прошел благополучно. Чем объяснить это, не знаю, но в дальнейшем описании убедитесь, что советские начальники и граждане остановили свой взгляд и выбор на мне. (Безкаравайный на протяжении всех своих воспоминаний неоднократно говорит о благожелательном отношении к нему представителей НКВД как на территории Австрии, так и в пути в Сибирь, и в концлагерях. Но он не объясняет, почему. При чтении же всего его рассказа, установить это не удалось. — В. Н.)
Часа через два прибыли семейные — большинство женщин из Лиенца. Женщины обступили меня с вопросами: не встречали ли моего мужа и прочее.
В полночь меня разбудил голос энкавэдиста. Он ходил по заводу и выкликал чью-то фамилию… Это происходило с час. Укрывшийся, наконец, решил, что бесполезно укрываться, и откликнулся в двух шагах против меня. Энкавэдист подбежал и начал его, лежачего бить ногами, приговаривая:
— Два часа я глотку рву, тебя ищу, а ты прячешься. Вставай, пойдем! — и увел его.
Он больше не вернулся. Отсюда начались допросы и пытки.
Из завода, на котором нас поместили, два раза в день отправляли людей на восток. В первую очередь отправляли женщин и семейных, которые ежедневно прибывали. Отправляли группами по семьсот-восемьсот человек. Люди торопились уезжать; каждый поскорее хотел узнать свою судьбу. Томительна была неизвестность. Я не ехал, на что-то надеялся. Близость англичан меня успокаивала, и я думал, что здесь не будут расстреливать, стесняясь их. Жить так хотелось.
Я не решался ехать на восток, а хотел подождать еще несколько дней. Попался я, как глупая птица, в западню и теперь хотел, чтобы чины моей роты уехали и чтобы мне ехать с незнающими меня.
В противоположной стене от дверей завода, было отгорожено досками в полметра вышиною место для уборной. Желающие оправиться ходили туда, как женщины, так и мужчины, а часовой наблюдал. На второй день пребывания на заводе и мне пришлось идти в это место. Было стыдно, но ничего нельзя было сделать. Все находившиеся там были видны и сами все видели.
Вдруг здесь появляется высокая голая фигура казака. Он шел очень медленно. Его заметил проходивший офицер НКВД, которых здесь было очень много. Они разгуливали между нами и рассматривали наши лица.
— Эй! — крикнул энкавдист. — Что за безобразие! Почему голый? Казак медленно повернулся к офицеру и спросил его:
— Вы русские люди? Офицер ответил: — Да.
— И мы русские! — сказал казак. — Убить Сталина и будет хорошо жить!
— Забрать этого сумасшедшего! — крикнул энкавдист.
Его забрали, что с ним было, не знаю, но думаю, что было как с теми, кого выкликали ночью и которые не возвращались.
Что мне делать дальше? Черногорцев НКВД оставило для передачи Тито. Друзья уезжают. Решил уезжать и я. Часа в четыре дня НКВД крикнуло:
— Строиться для отправки!
Мы построились в две шеренги. Отсчитали пятьдесят, и погнали. Отсчитали и нас, вывели во двор. Принял нас конвой и со штыками наперевес погнали нас, чуть не бегом, на вокзал. Там многие уже сидели в вагонах, других сажали, отсчитывая по 50. Я стоял в колонне. Мысли мои были с семьей.
Ко мне подошел красноармеец и, ничего не говоря, начал отстегивать мой котелок, как свою собственность. Один из стоявших казаков сказал:
— Зачем ты берешь? Из чего же он будет кушать?
— Ему теперь не надо, — ответил красноармеец.
Сели в вагоны. Вскоре раздался свисток и поезд тронулся. Я встал, снял пилотку и, перекрестившись, произнес:
— Ну, братья! С Богом и Его защитой!
Все, как на пружине, вскочили, стали креститься и что-то пришептывать.
Не доезжая до какой-то станции, поезд стал. Охрана оцепила состав и начала открывать вагоны.
— Выходи, кто хочет оправиться!
Люди должны были оправляться на глазах у работающего австрийского населения. Охрана торопила. Люди быстро возвращались. Слышно было, как закрывали соседние вагоны. Закрыли и наш, но вскоре открыли. В вагон влезли три красноармейца и стали рассматривать людей.
— Вот он! — сказал один из них, указывая на рослого казака. Подошли к нему:
— Снимай сапоги! Казак заупрямился:
— Не дам!
Вагон его поддержал. Начался шум. Снаружи послышались голоса.
— Не дает? Вылезайте! Я их научу! — закричал голос снаружи с богохульственными ругательствами.
Красноармейцы вылезли и закрыли дверь. Опять она немного открылась, и часовой спросил:
— У кого хотели взять сапоги?
— У меня, — ответил казак.
— А ну, покажись.
Казак присел у приоткрытой двери, закрыв меня спиною. Раздался тупой удар. Казак повалился в крови на мои колени. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Все вскочили. Казак отплевывал кровью. Ударом приклада у него было выбито несколько зубов. Губы и глаза мгновенно распухли. Кровь текла из носа и изо рта. Некоторые завопили:
— Да будь они прокляты! Лучше бы отдал.
И здесь же начали рвать и портить сапоги. С темнотой прибыли в Грац. Поезд стал не на станции, а за ней, в направлении Вены. Начали открывать вагоны:
— Слезай и сядь, на чем стоишь!
Отсчитали сотню. Конвой принял, взял наперевес штыки и, чуть не бегом, погнали. Бежали темной дорогой в противоположном направлении от города Граца. Вскоре увидели ослепительный свет электричества, и нас направили туда. Пришли запыхавшись, потные. На поле сидело две колонны. Нас поравняли и крикнули:
— Садись!
Мы сели, и я начал рассматривать окружающую обстановку. Большой плац освещен электричеством. Масса столиков. Сидят люди и пишут. К ним подходят прибывшие. Недалеко виднеется огороженное колючей проволокой место, с башнями часовых. Это главный пересылочный пункт. Работа за столиками продолжалась до полуночи. Нам запрещалось вставать. Люди просили оправиться. Часовые разрешали отползти на четыре-пять шагов от сидячей группы и, не поднимаясь, оправляться.
Чуть рассвело, за столиками появились люди и принялись регистрировать нашу группу. Вскоре попал и я. Та же процедура, что и в Юденбурге. Такие же бланки с вопросами и то же удивление:
— Эмигрант? Вы не подлежите репатриации, но раз попали, то отсюда не вырветесь!
Зарегистрировавшись, я вернулся и сел на свое место. Какой-то высокий, пузатый, в форме офицера, наблюдал за регистрацией и беседовал с людьми. Подойдя к нашей группе, он начал, как попугай, свой заученный разговор:
— Товарищи! Что вас заставило взять оружие и воевать против нас? Один ответил: «Голод», другой — «наши нас бросили, немцы взяли в плен, в плену было очень плохо».
— Вот вы все так отвечаете, а выход-то у вас был. Эмигранты искали мягкотелых, вы товарищи нехорошо сделали, теперь спрашиваете, что вам будет за это. Я ничего не знаю. Здесь у меня только пересылочный пункт — принял столько-то голов и отправил столько-то. А там разберутся. Не бойтесь, там убивать не будут…
Я сидел в пятом ряду крайним. Говоря это, пузатый не сводил с меня глаз, а когда закончил свою заученную речь, обратился ко мне:
— Вот Вы, товарищ! — я встал.
— Идите ко мне, — я подошел.
— Вы будете старшим этой группы. Обращаясь к сидящим, он сказал:
— Товарищи! Это ваш начальник. Кому нужно будет, обращайтесь к нему, а он будет иметь доступ к начальнику лагеря. Понятно?
Принесли хлеб и суп. Пузатый начальник сказал мне:
— Раздавайте вашим людям обед!
Было около девяти часов утра. Я роздал по группам хлеб, а кашевар разлил суп. Когда мы поели, пузатый сказал:
— Теперь ведите людей в лагерь. Прямо в баню. Я скомандовал:
— Встать! За мной, шагом марш!
И мы, окруженные конвоем, пошли к воротам лагеря. Нас пересчитали и впустили внутрь его. Пузатый оказался начальником главного пересылочного лагеря.
Войдя в лагерь, мы направились в баню. Разделись, а вода холодная, не успела согреться, зато нас хорошо обыскали, забрали все, даже зубную пасту, мазь для обуви, и, конечно, ценности. Многие уже знали этот прием и внесли свои вещи в баню. Мои вещи не тронули. Я обязан был быть при обыске и наблюдать, чтобы ничего не брали, кроме неположенного лагернику, а что не положено, я и сам не знал, и обыскивающие брали, что кому нравилось.
После бани старшина лагеря (фельдфебель) отвел нас в громадный барак номер тридцать семь. Мне придали еще группу в шестьдесят человек, ввиду обширности помещения.
В обязанности мне вменялось: утром являться на рапорт к коменданту лагеря о числе людей, два раза в сутки водить людей в столовую, назначать наряд, если таковой понадобится, следить за порядком. Разместившись в четырех больших комнатах с двухэтажными нарами, вышли рассмотреть лагерь. Он был полон. Я занял последнее свободное помещение. Вновь пребывающие помещались на дворе.
Первое, что привлекло мое внимание — громадных размеров плакаты, на одном из которых была изображена женщина с распущенными волосами, в красной рубахе с простертыми руками и надписью: «Вернись, родимый, из фашистской неволи!» На другом в рост человека пшеница, между пшеницей проселочная дорога. На дороге стоит старик с белой бородой, рядом малютка-девочка смотрит вдаль, заслонясь рукой от солнца, и надпись: «Ждем тебя, родимый, из фашистской неволи».
У каждого плаката толпились люди и громко смеялись, говоря:
— Ну, будет же нам, как вернемся на родину! Для кого это они расклеили? Нас не обманешь. Мы хорошо знаем, что это демагогия для тех, кто не знает и еще верит союзу. На это они мастера пыль пускать, а за границей дураки им верят!
Вдруг все засуетились. Самоубийство! Кто? Где? У бани. Народ хлынул к бане. Пошел и я. Конвой разгонял собравшуюся толпу. Я спросил старшину лагеря:
— Что случилось?
— Да новоприбывшие нацмены (кавказцы) пошли в баню и двое прокололи себе сердце шилом или вязального спицею, не знаю, но умерли, наверное, очень проштрафились и боялись.
Таких «боязливых», как называл старшина, оказалось очень много, и почти каждый день были случаи самоубийства. Один чеченец умудрился пронести с собой малокалиберный револьвер и тоже застрелился в бане.
Через два дня прибыла новая группа. Новоприбывшие расположились около барака на открытом воздухе.
(Далее описывается очередной обыск, который явился ни чем иным, как ограблением еще не разграбленного на первых обысках.)
В это время раздался выстрел часового с ближайшей вышки и послышался душу раздирающий крик женщины. Народ волною побежал на крик. Толпа людей не давала возможности видеть, что случилось впереди. Я услышал крик часового с вышки, предупреждавший толпу не подходить вперед и увидел направленный в нее пулемет. Толпа с ропотом и негодованием отступила.
— Детей убивают! — послышались негодующие голоса. Впоследствии выяснилось, в чем дело. Наш лагерь был обнесен высокой и широкой проволокой, а на углах и в промежутках стояли башни охраны. На внутренней стороне лагеря, на ширине одного метра от ограды, была протянута проволока, на которой на известном расстоянии висели дощечки с надписью: «Запретная зона», что означало запретную полосу. Если кто перешагнет через эту проволоку, часовой стреляет. И вот случилось так: ввиду недостатка в лагере уборных, когда один мальчик семи-восьми лет захотел оправиться, мать сняла с него штанишки, мальчик полез под проволоку и начал оправляться. Часовой увидел, прицелился и без предупреждения выстрелил. Мальчик свалился на землю убитым. На выстрел прибежал караул, вытащили мальчика из «запретной зоны» и сделали выговор обезумевшей матери за то, что пустила мальчика оправляться в «запретную зону». Убитого мальчика забрали хоронить, но родителей на похороны не пустили.
Наши люди в лагере как-то хотели забыться, жили сегодняшним днем и боялись завтрашнего дня, не зная, что он принесет. Каждое утро лагерь посещали военные и задавали один и тот же вопрос, зазубренный ими:
— Товарищи! Что вас заставило поднять оружие против Союза? — и так далее. Бывали и пререкания.
Однажды, во время таких бесед, выступил один казак и, обратившись к советским военным, спросил:
— А почему вы одели погоны? Вы не коммунисты!
— Нет, мы коммунисты. Это наша форма.
— Иш ты… Ваша форма! — казак при этих словах снял свою рубаху и сказал. — Смотрите! Расстреливали тех, кто носил погоны, вырезывали погоны на плечах. Вот смотрите шрамы — это коммунисты мне вырезали погоны на плечах. А теперь вы надели погоны. Вы не коммунисты!
— А кто мы, по-твоему? Казак сгоряча сказал:
— Вы — сталинские куклы!
Сдержанный смех присутствовавших смутил советских офицеров. Они ушли, но вскоре исчез и казак.
Был среди нас монах или священник, которого в лагере почему-то назвали Гришей. Он утешал нас проповедями о Боге, но вскоре он бесследно исчез и никто не посмел заинтересоваться его судьбой.
Утром я встал раньше обыкновенного времени. Умылся и с восходом солнца, пошел прогуляться до столовой.
Посредине лагеря было свободное пространство и во время войны там было сделано бомбоубежище. При входе в него стоял часовой. Со дня прибытия в лагерь я знал, что место это запрещенное, а что там хранилось, никто из нас не знал. Дойдя почти до самого бомбоубежеща, я увидел на дороге кровь, посмотрел на дорогу — дальше крови нет. Заметил кровь в некоторых местах впереди входа в бомбоубежище. Очевидно, что или кто-то шел в бомбоубежище в крови, или оттуда выносили на дорогу, к автомобилю, звуки которого ночью мы иногда слышали, но нам неизвестно было, для какой цели он ночью посещал лагерь. Значит, сообразил я, исчезающие из нашей среды люди, попадали сюда, а ночью их трупы вывозили. Я начал искать на дороге следы автомобильных шин, чтобы подтвердить свое предположение. На одном месте, недалеко от следов крови, ясно были видны следы от автомашин, чего днем не было из-за большого движения здесь людей. Теперь для меня было ясно. Грузовик подходил задним ходом, на него нагружались трупы, и он уходил к выходу из лагеря. Следы показывали путь грузовика. Но, может быть, вывозились не предполагаемые мною трупы? Я вернулся. Хотел удостовериться. Найти еще что-либо в подтверждение моего предположения.
Не доходя до кровавых следов, я увидел офицера НКВД, вышедшего из бомбоубежища с папкой бумаг в руке. Он потянулся от сна или бессония, посмотрел вокруг, наверное, сразу заметил кровавые следы, крикнул в бомбоубежище, оттуда выскочили два красноармейца; он что-то им сказал и указал на кровавые следы… Красноармейцы стали быстро топтать их ногами, а на дорогу горстями насыпали землю и ногами растирали ее. Сомнений больше не было! Мои предположения подтвердились! Из-под земли не были слышны выстрелы. Я быстро сделал круг, вернулся в свой барак и сообщил друзьям о своем открытии… Там исчез монах, которого называли Гришей, казак с вырезанными погонами и много невинных людей, убитых палачами.
… На следующий день утром я вышел из барака. Меня встретил старший барака номер восемь громадный грузин. У него были все кавказцы: черкесы, кабардинцы, чеченцы и немного осетин. Увидев меня, он поздоровался и сказал:
— Пойдем, узнаем, когда наша очередь отправки.
Мне было противно это слово слышать, но что я мог ответить?
— Пойдем, посмотрим, что нам скажут.
Не доходя до входных ворот, встретили какого-то офицера с папкой в руках. Грузин его знал — это был главный энкавэдист и он, не поздоровавшись, спросил:
— Товарищ начальник! Когда нас будут отправлять? Офицер свирепо посмотрел на него и злорадно захрипел:
— А, ты спешишь! Пойдем, я тебя отправлю!
Грузин в испуге за ним последовал и больше не вернулся в барак. Вещи его разделили между собой нацмены. Я вернулся, сообщил ожидавшим ответа, что случилось, и сказал:
— Кто хочет быстро уехать, пусть идет сам узнавать. Я больше не пойду. Но вот в один прекрасный день явились долгожданные гости — шесть
человек писарей и начали заполнять такие же бланки, как и раньше. Окончив, они запечатали их и сверх упаковки написали: «Отправляется в очередь. Старший группы — товарищ Н. И. Безкаравайный».
Через два-три дня нас вывели из лагеря в огороженное проволокой место. Здесь должен был быть произведен тщательный обыск, и после — отправка на железную дорогу, грузиться. Стояли на этом месте день, или два — вроде карантина. Такой был порядок. Давали мало воды.
Ночью нас вызвали, выстроили, произвели обыск и хотели отправить грузиться в вагоны, но после решили отложить до утра. Ночью неважно спалось. Разные мысли тревожили уставший организм. Лелеяли надежду на международную комиссию на румыно-советской границе. Это была единственная надежда на спасение, но мы боялись, что нас могут не допустить до этой комиссии, а иным путем, тайно отправят в союз. В такой полудремоте нас застало утро.
К полудню нас отправили на железную дорогу, и началась погрузка. Обыкновенные товарные вагоны, окна обтятунуты колючей проволокой, одна дверь заколочена наглухо. Внизу прорезано отверстие, сантиметров двадцать-двадцать пять, и приколочена полукруглая жесть на шестьдесят градусов. Это служило парашею, но нужно было уметь оправляться стоя и разрешалось оправляться только при движении поезда. Рядом стояла ржавая железная бочка для питьевой воды. В вагоне помещалось 54–56 человек, и дверь запиралась на замок. На площадке каждого вагона было устроено приспособление для двух человек охраны с ручными пулеметами или автоматами. Когда поезд останавливался, охрана слезала и становилась по обе стороны вагона.
Самое скверное было ночью, когда охранники большими деревянными молотками стучали по всему вагону, проверяя, не отбита ли доска для побега. Это делалось на каждой остановке. Иногда состав останавливался несколько раз в течение ночи и проверяющие со смехом и со всею силою били по вагонам, а из-за тесноты люди спали полусидя, опершись на стенку вагона и удар молотка приходился кому в голову, кому в спину. Поднимался стон и проклятия, а снаружи самодовольная охрана заливалась дурацким смехом.
Подогнали и нас к вагонам.
— Старший, залезай и размещай людей!
Я полез в вагон, занял один угол и начал размещать людей, как сельдей в бочонке. Все сели плотно, опираясь спиной в стенки вагона, но многие не помещались у стенок и пришлось им сидеть в середине вагона, почти на ногах у других. В углу рядом со мной поместились эмигранты, псаломщик с двумя сыновьями и другие. Получать продукты, распределять их, разговаривать с начальником охраны, должен был каждый старший.
28 июня 1945 года мы выехали из Граца. Ехали ночью, и первая остановка была в Будапеште. Переехали через вновь поправленный мост, стали на запасном пути в числе составов, отправляемых на советскую границу. Увидев один из составов и что было в них нагружено, мне стало стыдно за этих советских мерзавцев. Такой хлам они везли, что даже цыгане не взяли бы его: старые, проржавевшие жестяные печки и трубы наполняли целый состав. Наш вагон возмущался и смеялся над трофеями Советского Союза.
Вторая наша остановка была в Румынии, не помню название города. Там старшие ходили получать по мешку хлеба. Кормили сносно. Варили галушки с американскими мясными консервами. Была в изобилии питьевая вода. Обращение пограничного НКВД, которое нас сопровождало, можно сказать, было сносное, хотя начальник его и был еврей.
Третья остановка была в Плоешти. Румынское население относилось к нам сочувственно. Мы объясняли им мимикой, что везут нас на верную смерть, а румыны нас утешали, что этого не будет. Вечером мы выехали на румыно-советскую границу.
Отсюда начинались наши страдания и издевательство над нами с переходом во власть внутреннего НКВД.
На румыно-советскую границу нас привезли утром, через четыре-пять дней после посадки в Граце. Был здесь громадный лагерь. Нас сгрузили и провели на огромный плац, выстроили в колонну по пятьдесят человек в шеренге, на два шага дистанции одна от другой. Против нас выстроились в три шеренги военнопленные немцы, тоже по пятьдесят человек в каждой, на такой же дистанции одна от другой. Какой-то энкавэдист нам объяснил:
— Первая шеренга подойдет к третьей, вторая ко второй и третья к первой. Ваши друзья произведут у вас обыск. Три шеренги шагом марш!
Я с первой шеренгой подошел к немцам. Мы сняли вещи и немцы, ис полняя приказ победителей, приступили к обыску. Развязав ранец, я предложил немцу искать то, что ему приказано. Немец сделал вид, что роется в вещах, и спросил у меня по-немецки, есть ли у меня нож, вилка или еще что-либо металлическое, которым можно причинить смерть. Я ему ответил, что все отобрали англичане при передаче, а после неоднократно делались обыски и брали не только металл, а все что им нравилось.
— Камрад! — спросил немец, — а как они к вам относятся?
— Пока ничего, — ответил я, — а привезут на родину, там будет плохо.
— Слушай, друг! — спросил я, — здесь есть международная комиссия?
— Ничего нет, — ответил немец. — Мы сами не знаем, что будет с нами. Говорят и нас отправят в Союз. Мы этого боимся.
Раздалась команда: «Кончено, продолжай!» Мы поднялись и пошли дальше.
Здесь шеренги перестроили по десять человек. Проходя, шеренга получала один хлеб и ведро недоваренного, сырого, в воде гороха. Пройдя, мы остановились на поле кушать — это был обед. Горох выбросили — невозможно было его раскусить, а хлеб съели. Обед, если так можно назвать кусок темного хлеба, мы скоро закончили и нас повели на дезинфекцию. У дезинфекционной камеры у нас отобрали вещи и внесли их в камеру, а нас отвели рядом, в баню.
Здесь стояли немцы с машинками и стригли всех всюду, где только были волосы. Я было заупрямился, но немцы настояли, говоря, что такой приказ и «если одного пропустим, то нас взгреют — здесь не шутят!» Остригли меня всего, и я направился в баню. Это был огромный сарай, посредине стояло громадное корыто, а сверху корыта водопроводные трубы, вода холодная, мыло вроде мази — купайся, как хочешь! Обмыли лицо и руки и выходим в другую дверь на улицу голыми. У двери два немца поливают какою-то жидкостью головы проходящих. Как раз передо мной одному неудачно полили, жидкость попала в глаза, он завопил. Немцы в испуге бросили жидкость и начали водой промывать ему глаза.
Я вышел голым на улицу и последовал за вереницей голых людей. Обошли кругом и вошли в помещение, где были наши вещи, оделись и пошли к камере. Первой группе вынесли вещи — почти половина погорела.
Часа в три дня нас вывели на плац у железной дороги, построили в колонны по триста-четыреста человек, колонна от колонны на десять метров расстояния и, по правилам НКВД, приказали садиться, на чем стоишь. Мы уселись. Охрана с автоматами стояла сзади и по бокам. Невдалеке виднелся громадный состав пульмановских вагонов. Все сидели молча, не зная причин нашего построения. С правого фланга появились военные люди, у каждой колонны останавливались и что-то говорили минут пять, потом подходили к следующей.
Пришла очередь и нашей колонны. Подошел высокий, довольно плотный тип в черных брюках навыпуск, белый китель без пояса, в чине полковника, в советской фуражке. Сопровождал его низкорослый капитан в фуражке Донского войска, по-видимому, отобранной сейчас у кого-либо из казаков. Важно подойдя к нам, заложив руки за спину, выставив свое брюхо, советский полковник заговорил:
— Товарищи! Я приехал из Москвы из главного управления НКВД по вашему вопросу.
Все насторожились, что же он скажет?
— Товарищи! Скрывать нечего, — продолжал пузатый энкаведист, — вы все следуете за Урал.
Я не выдержал и громко сказал:
— Проще сказать — в Сибирь!
А. И. Шмелев меня одернул: «Молчите! Не надо». Пузатый посмотрел на меня и сказал:
— Сибирь тоже Советский Союз. Так вот вы туда следуете. Мы не желаем вас разлучать с вашими семьями. Как приедете на свое место назначения, пишите вашим семьям, чтобы приезжали к вам, а мы постараемся срочно их перевезти.
Я опять не выдержал и, сдерживаемый А. И., негромко сказал:
— Идиотство — вызвать семью на лишения в Сибири.
Пузатый посмотрел на меня вопросительно, по-видимому, не расслышав моих слов. Я встал и сказал:
— Разрешите спросить.
— Пожалуйста, — ответил пузатый. Это неожиданное явление заинтересовало не только нашу колонну, но и соседние.
— Как обстоит дело людей, не подлежащих репатриации и попавших сюда по ошибке? — спросил я.
Ехидная улыбка заиграла на его жирном лице, и он спросил:
— Вы эмигрант?
— Да, — ответил я.
Луч надежды промелькнул у меня на спасение, надеясь, что у этих гадов существует справедливость.
— Да, я эмигрант и болгарский подданный.
С улыбающимся надменным взглядом заговорил советский подхалим:
— Так или иначе, Вы воевали против нас и должны, как все военнопленные, отбыть наказание, а после, если Вас потребует болгарское правительство, мы Вас вернем.
— А будет ли знать болгарское правительство о том, что я здесь?
Он искоса посмотрел на меня, пожал плечами и, ничего не говоря, пошел дальше.
Кровь кипела во мне. Я процедил проклятие. А. И. Шмелев дергал за шинель:
— Садитесь!
Я стоял и тогда понял, что единственно только бегство может спасти меня. Никаких законов и никакой справедливости здесь нет. Если сразу не расстреляют, то я ускользну и не буду, как бык на бойне, ждать очереди.
Размышляя так, я услышал, как конвоир с удивлением спросил сидящего казака:
— Это белый эмигрант? Казак ответил:
— Да.
Я оглянулся, с презрением посмотрел на конвоира и сел. Я был страшно зол и, сидя, продолжал ругаться. Заинтересовало меня удивление конвоира и то, что он, по кодексу НКВД, не крикнул: «Садись!»
Впоследствии мне стало понятно: не могли советы всех убедить, что мы звери и палачи, да и те, кто им поверил, а после встречал эмигрантов, изменили свое мнение о нас, говоря, что их обманывали, внушали им, что мы, эмигранты — очень плохие люди; нас эмигрантов сразу узнавали по разговору. С кем ни приходилось беседовать, мне говорили:
— А ты, наверное, не здешний, заграничный, не говоришь по-здешнему, а «здешний» разговор — матерщина и советские термины, не то китайские, не то монгольские, изуродовали русский язык.
Нквдист закончил обход колонны. Фамилией его я не заинтересовался, о чем теперь сожалею.
Нас подняли и погнали к вагонам. Началась погрузка таким же порядком, по 93–94 человека в вагон, и сейчас же запирали на замок каждый нагруженный вагон. Сидевшие внизу были во мраке, так как свет поступал в малый промежуток верхнего ряда досок, где я устроился в числе двадцати двух человек. Вначале не чувствовался недостаток воздуха, а впоследствии все задыхались.
К вечеру поезд тронулся. Уставши за день от советской дезинфекции и полного разочарования, так как на румынско-советской границе никакой международной комиссии не оказалось, укачанный движением поезда, я уснул. Утром мне сказали, что проехали станцию Фастов, значит, мы в Киевской губернии. Днем мы стояли в степи, а к вечеру опять двигались. В населенных пунктах мы не останавливались, вероятно, Советы этого избегали…
Унесшись в своих мыслях далеко от действительности, я обернулся, улыбаясь А. И. Шмелеву, но, увидев его молящимся, боясь его смутить, я отвернулся. Он молился, подняв в потолок вагона свое лицо в слезах, и что-то шептал, прижимая к своей груди фотографию дочери. Я притворился спящим, чтобы не нарушать его горячей молитвы и, действительно, вскоре заснул.
Проснулся я от разговоров, обернулся к А. И. Он сидел спокойно и, как всегда, улыбнулся мне. И с этого дня он держал себя спокойно. Вскоре мы поменялись ролями и он начал меня успокаивать:
— Так нельзя, Н. И., держитесь, на что Вы похожи?..
В пищу нам давали соленую рыбу и сухари. При первой же получке рыбы, я помню, что когда-то читал о том, что нквдисты давали заключенным соленую рыбу и не давали воды. Я боялся, чтобы и с нами этого не случилось, и воздерживался есть соленую рыбу. Все же остальные усердно уничтожали каждую выдачу соленой рыбы. Воды не было в достаточном количестве. Получали четыре-пять ведер на девяносто четыре человека и выливали ее в проржавленную железную бочку. Вода сразу окрашивалась в коричневый цвет. Я становился у бочки и по очереди отмерял каждому по две немецких солдатских кружки. Получивший сразу выпивал воду и ожидал добавку из остатка густой перемешанной с ржавчиной воды, которую я предоставлял брать самим.
Здесь происходила свалка. Каждый стремился загребнуть еще немного красной жидкости. После поднимали бочку и всю тщательно выцеживали. Все же не могли утолить жажду.
В таких условиях мы доехали до первой полужилой остановки и впервые остановились на станции Ахтырка Харьковской губернии. Станция эта всем известна, многие там бывали и теперь, через окно вагона, оплетенное колючей проволокой, я видел маленькое полуразрушенное здание с надписью «Ахтырка»; несколько землянок вдоль железнодорожного пути, с развешанным стиранным тряпьем; в два или два с половиною метра высоты небольшое здание, из которого выглядывали плачущие оборванные женщины, не смея подойти к охраняемому НКВД нашему эшелону, а издали кричали:
— Нет ли наших между вами? — и называли фамилии.
К нашему вагону подошли два белорусых оборванных мальчика, вероятно братья, в изорванных белых полотнянных штанишках и рубашках. У одного был виден голый живот, а у другого от бедра до ступни — голая нога. Подойдя к вагону, они взмолились:
— Дяденька, дай кусочек хлеба!
А ведь эти мерзавцы пишут в газетах, трубят в радио, что все советские граждане живут прекрасно и сыты по горло, а что в действительности! Посмотрите!..
После станции Ахтырка остановились в поле, воды не хватало, давали понемногу из паровоза. На одной из таких стоянок не оказалось воды и для паровоза, чтобы тянуть состав. Паровоз, оставив состав, уехал взять воды не оставив для нас ни капли. Ушел он в десять часов утра, и воды мы в этот день не получили. Прошлый день нам выдали только по одной кружке. Люди сидели с разинутыми ртами и тяжело дышали от недостатка воздуха и от нестерпимой жажды. Пот градом лил по голым телам. Язык распух и стал очень жестким, во рту не хватало места, чтобы им шевелить. У всех был озверелый, страшный вид и стоял вопль:
— Воды!
Вдруг, как по сигналу, все вскочили и давай барабанить в стены вагонов кружками и котелками, крича:
— Воды! За что мучаете?..
Поднялся хаос. Четыре с половиной тысячи с лишним человек в пятидесяти вагонах забарабанили, завопили:
— Воды!
Весь конвой в страхе выскочил, оцепил эшелон, наставили пулеметы, автоматы, кричали что-то угрожающе, но никто ничего не слышал, а стоял только неимоверный шум и крик: «Воды!» Жажда лишила людей рассудка.
Единственное желание было, воды или быстрее умереть. Я часто дышал, втягивая горячий, пропитанный потом воздух. Не в лучшем положении были и все, сидящие у окон вагонов. В вагоне потемнело, так как окна были закрыты голыми телами людей, требующих воду. Другие снизу подпирали, стараясь пролезть к окну, вздохнуть чистым воздухом, крича:
— Воды! Воздуха!
Едкий, соленый пот, выступавший в изобилии, причинял боль глазам. Люди рассвирепели до безумия. Не страшась угроз НКВД, стали стучать в стены вагонов и пробовать ломать. Несколько человек подняли железную бочку и, раскачивая ею, били в дверь вагона. Другие пробовали сорвать колючую проволоку с окон. Некоторые просовывали голову через проволоку наружу.
Кубанский казак Демьяновский, добравшись до окна, тоже просунул голову наружу и начал жадно втягивать в себя свежий воздух. На угрозу часового НКВД он ответил:
— Стреляй! — и выругался.
Раздался выстрел. Демьяновский, как сноп, сполз в вагон с простреленной головой. Раздалось еще несколько винтовочных выстрелов, застрочил пулемет, и все стихло. Люди притихли и с расширенными от ужаса зрачками смотрели на едва шевелившегося Демьяновского. Грозный ропот нарушил тишину:
— Мучают! Убивают! — и опять с ненавистью и ругательством вспомнили англичан, как виновников нашего несчастья.
Я ни разу не слышал, чтобы ругали американцев или кого-либо из союзников. Вся ненависть, вся злоба и угрозы были только по адресу англичан.
Снаружи слышался шум расхрабрившихся укротителей НКВД. Было слышно, как открывали вагоны, раздавались выстрелы и опять закрывали. Ясно, что кого-то расстреливали. «Кого же? — промелькнула у меня мысль. — Наверное, расстреливают старших вагонов, за то, что не могли укротить людей…»
Послышался шум у нашего вагона, по порядку, 46-го, открыли вагон и закричали:
— Старший вагона! Давай сюда!
Я подошел к двери. Как я выглядел в эту минуту, я не знаю, но я был спокоен. Загремела отодвинутая дверь. Я стоял впереди. Десяток винтовок и автоматов были направлены в дверь вагона.
Начальник конвоя, с бритой головой и с наганом в руке, стоял в полукруге. Я ожидал приказания: «слезай» и рассматривал каждого в лицо — какой же меня застрелит? Охрана была из русских людей, были и донские казаки, а начальник еврей.
Начальник грубо спросил:
— Что, убит?
— Нет, еще жив, — ответил я.
— Давай сюда! Я крикнул:
— Ребята! Принесите сюда Демьяновского.
Четыре человека принесли полумертвого казака к двери. Он слегка всхлипывал ртом. Начальник сказал нквдистам:
— Возьмите и положите здесь! — и, указав против вагона, в четырех-пяти метрах от железнодорожного пути, приказал одному из НКВД:
— Дострелить!
Подошел молодой энкавэдист, упер дуло винтовки в голову казака и выстрелил. Демьяновский умер.
Всех потрясло увиденное. Многие опустили голову и молча смотрели на пол вагона. Я смотрел на палачей и видел, что не всем им по душе приказание: «Убей брата!» Некоторые отвернулись, когда достреливали казака.
Но ничего не поделаешь! Беспощадна советская власть ко всему русскому народу!
После этого начальник обернулся к вагону и, грозя наганом, сказал:
— Это будет всем! Со мною говорить и просить может только старший! Поняли? После этих слов он приказал закрыть вагоны. Боже мой! Вся злоба и ненависть свалились теперь на меня. Девяносто три пары глаз не спускали с меня взгляда со стоном:
— Старший, требуй воды!
Никакие увещевания с моей стороны не помогали. Я знал, что воды нет и просить ее бессмысленно, но нужно было что-то сделать, чтобы успокоить людей, потерявших рассудок от мучившей их жажды.
Я крикнул в окно часовому:
— Вызови начальника охраны!
Все стихли в трепетном ожидании. Все лелеяли надежду получить каплю воды. В первый раз я должен был произнести это гнусное слово «товарищ». Я обращался к людям со словами «ребята» или «братцы», а только к начальству обращался по необходимости — «товарищ».
Пришел к окну товарищ.. Я ожидал, что он будет грубить. Но он был очень вежлив.
— Товарищ начальник! — обратился я. — Очень тяжелое положение людей, нужно хотя бы немного воды.
— Я понимаю, — ответил начальник, — но у нас у самих нет ни капли воды.
Но это он солгал.
— Мы ждем паровоза. Вчера еще ушел набрать воды, и что-то его еще нет. Скоро наверно прибудет.
— Я понимаю, — сказал я, — но есть люди уже больные и в бессознательном состоянии.
— Я сейчас дам распоряжение отправить их в изолятор, — сказал начальник.
Я его поблагодарил и он ушел. Пришли энкаведисты и забрали больных.
Заболевания были не только в моем вагоне. Из четырех с половиной тысяч человек оказалось много больных. Значит для изолятора нужно было с десяток пульмановских вагонов, но нквдисты ухитрились всех больных усадить в один вагон, который болтался в хвосте поезда. Неудивительно, что через несколько дней мне сообщили, что мои люди умерли в изоляторе. На мой вопрос, отчего умерли, я получил ответ:
У одного образовалось загноение уха, другой умер от разрыва сердца, а третий от теплового удара. Верно ли это, я не знаю, но их я больше не видел. В вагоне слышался стон:
— Старший! Требуй воды!
Никакие увещевания не помогали. Обезумевшие люди кричали: «Воды!»
Сам я был не в лучшем состоянии: язык мой одервенел, пересох, горло сдавило, не хватало воздуха, но я понимал, что воду мы получим только тогда, когда она будет и когда энкавэдистам заблагорассудится нам ее дать.
Мне трудно было успокоить людей, что через полчаса-час вода прибудет и мы утолим жажду. Я сам начинал терять надежду на то, что вода когда-либо прибудет и начал думать, что «отец народов» решил нас замучить жаждой.
Но тут, неожиданно, подтвердилась русская поговорка: «Бог не без милости!» — набежали тучи, раздался раскат грома. В вагоне все притихли, лица озарились радостью. Пошел проливной дождь.
Все вскочили, как вихрь, с кружками, котелками и бросились к окнам вагона, давя друг друга. Каждый старался просунуть свою посуду наружу, собрать хотя бы несколько капель дождевой воды и смочить себе пересохший рот и горло. Тысячи рук показались наружу, прорезая руки колючей проволокой и не чувствовали ни боли, ни крови, которая текла, лишь бы собрать несколько капель воды.
Охрана стояла молча. Не было приказов и предупреждений — «Назад!» Охранники, улыбаясь, смотрели на происходившее. Не знаю, были ли они рады, что Господь смиловался над нами, или же они радовались нашими мучениями.
Я в общей свалке не успел ничего захватить. Волной людей я и Шмелев были прижаты к окну. Несколько дождевых капель упало мне на лицо и на голую грудь. Какое блаженство я испытал в эту минуту! От приятного прикосновения дождевых капель к огненно горячему телу я мгновенно забыл все горе и свою будущую участь и одного только хотел, чтобы без конца падали на меня эти холодные, освежительные капли. Но увы! Волна вновь прибывших оттолкнула меня от окна и А. И., сосавшего свою грязную руку. Он мне тоже ответил улыбкою и сказал:
— Ничего, Н. И.! Мы находимся в советском раю, должны и этим удовлетворяться. А как приятно, еще бы немножко, хотя бы таким способом.
Но минуты счастья окончились. Дождь перестал, но стало свежее и прохладнее, и многие сразу уснули. Часа в четыре дня пришел паровоз. Выдали нам по два ведра воды на вагон. Ведро вмещало, до самого верха десять литров. Разделили эти восемнадцать литров на девяносто человек и хоть немного утолили жажду.
Почти в течение двух месяцев пути мы были на таком водяном пайке.
После раздачи воды эшелон тронулся. Какие станции проезжали, не помню, но часов в 8–9 утра проезжали по маленькому вновь исправленному мосту через реку Донец. Большой полукруглый мост был взорван в нескольких местах. Маленький мост охранялся женским караулом.
Донские казаки бросились к окнам вагона, с тоской смотрели на реку и громко говорили: «Донец! Донец, а дальше и Дон!»
Как только остановка, так и начинается излюбленное советское занятие — обыск. Загонят людей в одну половину вагона без вещей и начинают НКВД трусить, в моем присутствии у трех-четырех человек что-то нащупали, зверски избили и отобрали все, до нитки. После таких обысков я всегда возмущался, как начальство допускает до такого грабежа, а мне, смеясь, отвечал красный партизан-кубанец:
— Ха! Допускают? Да они сами воры, они и заставляют грабить, а после будут делить. Когда прибудешь к месту назначения и останешься в одной рубашке, то и это хорошо…
Через несколько дней пришел старшина и, увидев, что я совершенно обессилил, приказал оставить кого-нибудь за себя и идти в изолятор. Я действительно чувствовал себя очень плохо от недостатка воды и воздуха. В ушах у меня шумело: «Старший, воды!» Мне необходимо было отдохнуть и успокоит нервы.
Я взял шинель и с трудом слез с вагона, не было сил. Ноги подкашивались от полусидячего положения в течение почти месяца. Я уже отвык ходить. Поддерживаемый старшиной, я поплелся к заднему вагону, называемому изолятором. Старшина отпер замок, окликнул фельдшера и сказал:
— Примите старшего вагона.
С помощью фельдшера и старшины я влез в вагон, и старшина запер его. Я представлял себе изолятор в виде санитарного вагона, но увы! — по обе стороны голые нары. Такое же отверстие в стене с жестью, служившее парашей; бак с крышкой на полтора-два ведра воды, окна, затянутые колючей проволокой и фельдшер, не имеющий никаких медицинских средств. Удобство в том, что немного людей, что мне показалось странным, и больше воздуха.
В изоляторе фельдшер был из казачьего корпуса. Больных человек семь-восемь.
— Нет ли у Вас брому? — спросил я фельдшера. Он улыбнулся и ответил:
— Меня посадили сюда как фельдшера, не дав никаких медицинских пособий и средств. Я помогаю больным лишь тем, что у меня сохранилось из казачьего корпуса и что было получено от немцев, а больных поступает очень много. Многие умирают. Приходит начальник охраны и составляет акт — умер в изоляторе, оказана медицинская помощь, но не помогла, и заставляют меня подписать.
Дал мне кружку воды: «Запейте!»
Я с жадностью выпил воду. Осушив еще одну кружку, я лег на спину и закрыл глаза. Свежий воздух меня опьянил. Мне захотелось спать.
Когда наш поезд тронулся, я испытал все удобства «изолятора». Вагон бросало во все стороны. Я боялся, что он соскочит с рельс. Трясло так ужасно, что, пробыв в этом изоляторе на отдыхе десять дней, здоровый человек мог бы сойти с ума или умереть.
На другой день на первой остановке я сказал старшине эшелона:
— Я возвращаюсь в свой вагон. Сутки свежего воздуха меня подкрепили.
Наш поезд стал останавливаться чаще на станциях в ожидании встречного поезда. Нас везли под фирмою: «власовцы», «изменники родины» и «враги народа». Советы боялись при этом упоминать, что казаки, весь Северный Кавказ и весь русский народ — враги, но враги не родины, а коммунизма.
В Союзе оповестили, что только А. А. Власов с незначительной группой людей (три миллиона) оказались «изменниками» и не упоминали о других.
После многих остановок и незначительных приключений, прибыли мы в город Куйбышев на Волге. Наш эшелон остановился за железнодорожной станцией, недалеко от города. В Куйбышеве простояли целый день. Воду получили по десять ведер на вагон, но уже не было той жажды, что прежде, потому что здесь было прохладно, а ночью даже холодно, так что все одели брюки и мундиры.
Питание не улучшалось. Все были полуголодные и желали скорее прибыть на место назначения, ожидая там лучшего.
Итак, утром 10 августа 1945 года мы прибыли на место нашего назначения — город Осинники Кемеровской области (Кузбасс, трест «Молотов уголь»). Этот город основан в кошмарный период советского достижения — раскулачивания. Несчастные русские семьи, попавшие под знаменатель «кулак», были зимой вывезены сюда в осиновый лес. За неимением жилищ и инструментов на постройку таковых, недостатка питания и одежды, большая половина умерла до наступления сибирской весны, оставшиеся в живых воспользовались имуществом умерших и потому уцелели и весной приступили к сооружению для себя жилищ, вырубая для этого лес, а Советский Союз таким путем создал новый город и трубил о своих достижениях.»
Н. Безкаравайный, Багдад

Краснова Л.Ф. о проживании в отеле Амлах под Лиенцем

Из письма Л. Ф. Красновой от 6 ноября 1947 года

«Случилось это ужасное 28 мая. Петр Николаевич за несколько дней до этого подал в отставку, и мы наняли маленький домик под Лиенцем. Переехав туда, П. Н. с тоскою сказал: «Кончено! Ничего во мне не осталось…» Я ему сказала: «И совсем нет! Ты за это время видел и испытал так много, что у тебя новый громадный материал для романа». Он задумался и сказал: «Может быть…»

Я велела людям внести в его комнату чемодан с его вещами, письменными принадлежностями и портретами и он все это по-своему разложил на столе и в столе, и как будто бы мысль его уже стала собирать нужный ему материал. Духом он был так силен, что в самые тяжелые минуты всегда находил достойный выход. К ночи мы с помощью людей прибрали комнаты, и у нас оказалась маленькая, но очень уютная квартирка.

На другой день к нам приехали знакомые. Был чудный и тихий день, все было так красиво, природа так хороша. Решили, что запремся в этом уголке. П. Н. начнет писать что-нибудь очень большое и прекрасное, а я, наконец, успокоюсь от всех треволнений жизни, буду жить только для П. Н. и оберегать его покой.

На другой день утром приехал от Доманова адъютант с просьбой Д. приехать на «конференцию» в Лиенц к часу дня. П. Н. поворчал, что не дают спокойно писать, но я чуяла, что грядет что-то большое, ужасное. Такая мучительная, беспредельная тоска налегла на сердце.

Нам доложили, что подан экипаж. П. Н. меня обнял, перекрестил, взглянул мне в лицо и сказал: «Не надо грустить!»

Я улыбнулась, обняла его, перекрестила, проводила до экипажа. Когда он тронулся, П. Н. закричал мне: «Вернусь между 6–8 часами вечера». И не вернулся…

Это было в первый раз, что он, обещав, не приехал и не предупредил, что опаздает. За 45 лет в первый раз он не исполнил того, что обещал. Я поняла, что беда нагрянула…»

 Л. Ф. Краснова

Лиенц. Горцы Северного Кавказа

Акубе Кубати «О горцах Северного Кавказа»

Статья бывшего члена Кавказского комитета, созданного беженцами под Лиенцем. (Информационный бюллетень Представительства Российских эмигрантов в Америке. № 3, июнь 1958 года.)

<…> Прежде всего, следует напомнить и о так называемых «немецких ошибках»

Среди немецкой военной администрации были лица, которые всячески старались покровительствовать бывшим членам коммунистической партии, мотивируя эту свою политику тем, что, мол, бывшие советские администраторы — члены партии, комсомола и прочие, вплоть до энкаведистов, лучше знают советскую действительность и располагают опытом «работы».

Нужно подчеркнуть, что и местные руководители освободительной борьбы не возражали против того, чтобы тех, кто честно раскаялся в своих прежних грехах и хочет стать борцом за свободу своего народа против большевизма, не подвергать излишним репрессиям. Но они категорически отвергали примитивно-утилитарный подход к оценке бывших советских людей и допущения их к руководящей работе. На этой почве было немало стычек на местах с немецкими администраторами.

Но, к сожалению, верх обычно брали немецкие администраторы. Так, в городе Нальчике (Кабарда) они посадили в качестве бургомейстера партийца-профессора, бежавшего из Ленинграда. Городскую полицию возглавил партиец, подобранный немцами буквально на дороге. Неудивительно, что такие люди вели борьбу не против большевиков, а против антикоммунистов. Нальчикский административный аппарат весь был превращен в большевистский подпольный штаб, который потом, почувствовав угрозу ареста, сбежал. Таких я мог бы привести сотни. Немцы наивно полагали, что они «используют» бывший советский административный аппарат и его руководителей в своих интересах, но на самом деле пятая колонна использовала их в своих целях. Советское подполье все шире разворачивало свою сеть, насаждая «перебежчиков» повсюду — в штабах, на должностях переводчиков, поваров, секретарш, которые занимались всеми видами диверсий, включая и провокационные массовые аресты крестьян как «партизан».

В селе Чикола (Осетия) «секретарша» коменданта в одну ночь заставила арестовать около трехсот крестьян, которых с трудом удалось освободить. Советские лазутчики, проникавшие в немецкие военные штабы и части, нередко провоцировали конфликты между населением и армией. В селе Сурх-Дигора ими был спровоцирован такой конфликт между немецкими танкистами и сельчанами, который чуть не кончился разгромом села. Охрана военнопленных в лагерях почти полностью находилась в руках «раскаявшихся» энкаведистов, которые жестоко мстили пленным. В Георгиевском лагере (Северный Кавказ) был «барак офицеров», который представлял собою отдел НКВД, поставлявший немцам «военных-добровольцев» — офицеров.

Вполне естественно, что не была органами НКВД упущена и «работа» среди той массы, которая двинулась вместе с отступавшей германской армией с родины. Данные показывают, что еще в Симферополе руководство некоторыми национальными группами беженцев уже находилось в руках советских агентов. Отсюда, из Симферополя, а потом и из Белоруссии, отправлялись списки беженцев в органы НКВД.

Вот тут уже выступает на сцену так называемый сепаратизм в лице тех организаций кавказцев, которые окружали «Остминистериум».

Дело в том, что сами горские народы отвергли «представителей» сепаратистов, прибывших с Северного Кавказа с германской армией в качестве «консультантов и посредников» между немцами и местным населением. Выслушав на одном митинге такого «представителя» Северо-Кавказского комитета, изложившего свою «программу» будущего, горцы заявили немцам, чтобы к ним не посылали больше таких «освободителей». И немцы вынуждены были считаться с мнением народа. Представители «Берлинских комитетов», в частности Северокавказского комитета, немцами держались в стороне от народа, редко кому из них удавалось попасть в гости к местному населению («на банкеты»).

Взаимоотношения армии и местного населения регулировало руководство местной освободительной борьбой. Видя это, сепаратисты стали на путь «смычки» с советскими элементами, оказавшимися в поле их зрения и вместе с ними начали с помощью немецкой военной администрации и связей в «Остминистериуме» борьбу против местных антикоммунистов, их организации и руководства.

Так, во главе беженской массы, которая также отвергла сепаратистских «фертреторов», берлинские «комитеты» при помощи «Остминистериума» стали насаждать угодных им лиц из немцев и советских элементов, приспособившихся к беженцам. В конечном итоге беженцы, в том числе и те, которых посадили в «итальянский мешок», оказались сжатыми в кулаке своих «освободителей». Политическое руководство оказалось у нацистских «либералов» из немцев, военное и административное руководство в руках агентуры — советских лазутчиков, из которых некоторые были милостиво введены даже в состав Северо-Кавказского комитета и возглавили пропагандные органы.

Таким образом, еще до своей встречи с англичанами под Лиенцем, беженцы оказались в руках большевиков, которые, кстати говоря, даже во внутренней жизни беженцев восстановили «классовые» отношения, составили свою «платформу», положив в ее основу устав советских кооперативных организаций, уже «назначили» людей на посты в будущем своем «Северо-Кавказском государстве» и прочее. Одним словом, распоясавшийся энкаведист цинично забавлялся, глумясь над своими жертвами. Была сделана даже попытка «отобрать» полностью у Берлинских комитетов и политическое руководство.

Нужно ли говорить о том, что советское руководство беженцами не ограничивалось одними лишь легальными методами борьбы. Почти весь беженский полк, созданный для самоохраны, был передан Тито в самый опасный для беженцев момент, когда беженцы действительно нуждались в охране. Но дело не только в том, что беженцев оставили без охраны. Среди беженцев действовала так называемая молодежная организация советов, которая связалась с красными, возглавлявшимися неким майором Ивановым, в горах. Когда эта подпольная организация была разоблачена в лице одной из своих групп, то разоблаченные стали утверждать, что они «пошли к бадольевцам, а попали нечаянно к майору Иванову». Некоторых из этих лазутчиков беженцы судили своим судом, но большинство из них суда избежало.

События после капитуляции Германии не давали больше возможности вести в должной мере борьбу против советской пятой колонны среди беженцев. Вслед за капитуляцией немцев было сменено руководство беженцами, но было уже поздно. Сами советские лазутчики стали снимать свои маски и действовать открыто. Один балкарец заявил прямо: «я герой Советского Союза, был прислан для работы среди беженцев». Сепаратисты тоже откровенно заявляли англичанам: «Мы ничего общего не имеем с этим народом», и отделились от беженцев. Их руководители вообще не сочли нужным в столь драматический момент показаться беженцам. Советская пятая колонна подбросила к беженцам свою комсомольскую группу пропагандистов, состоящую из молодых, красивых как на подбор, девушек, которые влезли почти во все беженские шалаши. Вскоре рядом с беженцами на территории их лагеря появился лагерь возвращенцев, над которым был поднят советский флаг и откуда доносились советские песни. Остатки дивизии Улагая были «обезоружены» этими девушками и перешли в советский лагерь. Руководители и члены «молодежной организации», которая состояла отнюдь не из одной молодежи, начали готовиться к тому, чтобы любыми средствами заставить беженцев вернуться на родину. Руководство освободительной борьбой, в свою очередь, готовилось силой преодолеть препятствия и вывести всех беженцев в свободный мир.

Но даже и в этом антикоммунистическом руководстве снова выяснились «разногласия», разжигавшиеся сепаратистскими элементами, которые «заседали» с главарями советской агентуры в правлении беженцев и пытались сыграть на том, что новое, избранное вместо отстраненного, руководство беженцами, называвшееся Кавказским комитетом беженцев, приняло в свой состав одного из членов Северо-Кавказского комитета (Берлинского) — генерала Султан Келеч Гирея.

На одном из первых же заседаний Кавказского комитета, на котором обсуждался проект обращения к союзным англо-американским правительствам, генерал Султан Келеч Гирей предложил назвать Кавказский комитет Северо-Кавказским, но это предложение вызвало такой взрыв негодования среди остальных, что генерал поспешил отмежеваться от «Северо-Кавказского комитета». После этого, на приеме в английском штабе, генерал пытался получить единоличное назначение руководителем беженцев, состоящих из различных народных групп общей численностью до 10 тысяч человек.

Все это заставило расколоться Кавказский комитет беженцев, от которого отошел и полковник Улагай.

На квартире у полковника Улагая было созвано экстренное заседание отошедшего от генерала большинства членов кавказского комитета и было решено немедленно же войти в контакт с казаками, что и было осуществлено.

Но не дремало и советское «руководство» среди беженцев. Еще в Италии оно проявило свою активность с оружием в руках. Так, перед отходом беженцев из Италии, на штаб был совершен налет «бадольевцев» (партизан), но их самих обезоружили. Тогда выступила северо-кавказская вооруженная пятая колонна, она пыталась прервать связь между казаками и горцами, выставив в момент отхода беженцев заслон в ущелье. Во время этой стычки казаки (конница) обошли советскую заставу с тыла, разгромили ее и взяли 8 человек в плен.

Эти обстоятельства предотвратили дальнейшие нападения на беженцев, которые готовились партизанами. Но в момент выдачи под Лиенцем «молодежная организация» советов снова пыталась действовать вооруженной силой, чтобы не дать беженцам уйти из лагеря. Среди беженцев советская пропаганда пустила слух, что англичане ловят всех бегущих и расправляются с ними. Однако все потом увидели, что английские солдаты сами содействовали уходу беженцев на север.

Это обстоятельство не снимает ответственности с английского руководства за трагедию беженцев, но валить всю вину за Лиенцкую трагедию только на союзников англо-американцев — это значит искажать действительность. Ялтинское и Потсдамское соглашения оправдать невозможно, но они выносились не по инициативе западных держав.

<…> Не менее тяжелым ударом по освободительным силам Кавказа явилась выдача на севере Европы вооруженных частей-легионов. И в этом деле сепаратисты сыграли свою роль.»

Акубе Кубати

Автор статьи говорит о том, что организаторы репатриации при вывозе горцев для передачи советам не только не препятствовали, но и «содействовали уходу беженцев в леса». Возможно! Но такое отношение английских властей было исключением. Всем тем, кто пережил день 1 июня 1945 года на площади лагеря Пегтец, хорошо известно, что не только казаки, но и женщины, пытавшиеся вырваться из окружения, гибли от пуль британских солдат.
Что касается вкрапления большевиками в беженскую среду провокаторов, в частности парашютисток, то это имело место и в Казачьем Стане.

Замки Австрии – Замок Гохостервитц (Hochosterwitz)

Один из красивых замков Австрии  – Замок Гохостервитц, находится в Каринтии, близ города Санкт-Файт. Поезд из Вены в Лиенц обычно проходит недалеко от Замка Гохостервитц и туристы могут посмотреть на него с разных сторон из окна по левой стороне по направлению из Вены в Лиенц.

Замок Гохостервицт находится на возвышенности и виден издалека.

Замки Австрии – Гохостервитц

Замки Австрии – Гохостервитц

Замки Австрии всегда привлекают путешественников своими мифами и легендами, красивыми историями о былом могуществе империи, великих победах и завоеваниях. Эти памятники архитектуры и культуры древних времен стоит посетить отдельно при первой же возможности.

Замок Гохостервитц в Австрии

Замок Гохостервитц в Австрии

Замок Гохостервитц – один из красивых средневековых замков Австрии, расположен к востоку от Санкт-Файт, на скале высотой в 160 метров. Впервые о нем упоминалось в 860 году, тогда он назывался Асторвица. Это название восходит к временам правления Карантании – славянского княжества (!). В XV веке замок перешел во владения Фридриха III императора Священной Римской империи. После приобретения замка Кристофером Кевенхюллером в 1571 году он претерпел серьезную реконструкцию. Все строения были укреплены для защиты от турецких набегов. Было построено четырнадцать ворот и два арсенала.

Замок Гохостервитц в Австрии, вид из поезда Вена- Лиенц

Замок Гохостервитц в Австрии, вид из поезда Вена- Лиенц

В хорошую погоду этот замок видно даже с 30 километров. Замок, иногда называют Крепость – является интересным сохранившимся фортификационным сооружением. Центральное здание расположено на самой высокой точке скалы, его окружают высокие стены с бойницами и башнями. Замок открыт для экскурсий. Иногда в замке проводятся различные развлекательные мероприятия и турниры.

Если сравнивать Замки Австрии и Замки Луары (Франция), то нельзя сказать, что лучше. Они – разные. Разные истории, разные по строению и все интересны по своему.

Из замка Гохостервитц открывается прекрасный вид на горы в сторону Словении и Италии. По этим горам проходит граница Австрии.

Вид от замка на горы

Вид от замка на горы

В Замок Гохостервитц туроператоры и частные гиды делают индивидуальные экскурсии из Вены. Если же Вы путешествуете по Австрии из Вены самостоятельно, на автомобиле, то можете просто заехать сюда на экскурсию. Но лучше, конечно, экскурсия на автомобиле да еще на русском языке и с профессиональным русским гидом-экскурсоводом…

  • Дорога из Вены в Лиенц, главная страница…